Розеттский камень: как на самом деле прочли иероглифы

В июле 1799 года французские солдаты, укреплявшие форт у города Рашид в дельте Нила, вытащили из кладки тёмную плиту с тремя блоками надписей. Офицер Пьер-Франсуа Бушар понял, что находка необычна, и отправил её в основанный Наполеоном Институт Египта в Каире.

Через два года французская армия капитулировала перед британцами, и по условиям Александрийской конвенции камень отошёл победителям. С 1802 года он в Британском музее и остаётся там до сих пор — один из самых узнаваемых экспонатов мира.

Расхожая формула «Розеттский камень позволил расшифровать иероглифы» верна наполовину. Камень дал точку опоры; работу сделали два человека и один почти забытый язык.

Что на нём написано

Плита из гранодиорита — фрагмент стелы с декретом, принятым собранием жрецов в Мемфисе в 196 году до нашей эры, на девятом году правления Птолемея V Эпифана. Содержание сугубо деловое: перечень заслуг юного царя, снижение налогов, амнистии, а в ответ — постановление жрецов об учреждении царского культа и о том, что копии декрета следует высечь на камне и поставить в храмах.

Текст записан трижды: иероглифами (верхняя часть, повреждённая сильнее всего), демотикой — скорописью позднего Египта — и по-гречески. Греческий читался свободно, и он же давал понимание, о чём вообще идёт речь.

Ключевая догадка была не в том, что тексты параллельны, — это увидели сразу. Ключевым был вопрос, чем вообще является иероглифический знак: картинкой, идеей или звуком.

Юнг: первый шаг

Английский врач и физик Томас Юнг занялся камнем в 1814 году. Он установил несколько принципиальных вещей: демотика не является ни полностью алфавитной, ни чисто символической; иероглифы в овальных рамках-картушах передают царские имена; и по крайней мере для иностранного имени Птолемея знаки внутри картуша работают как звуки.

Юнг верно определил и направление чтения — по тому, в какую сторону смотрят фигуры знаков. Дальше он остановился: продолжал считать фонетическую запись исключением, придуманным специально для чужих имён, тогда как собственно египетские слова, по его мнению, записывались символами.

Шампольон и коптский язык

Жан-Франсуа Шампольон, родившийся в 1790 году в Фижаке, шёл другим путём. Он с юности изучал коптский — язык египетских христиан, позднюю форму древнеегипетского, записанную греческими буквами с добавлением нескольких демотических знаков. Коптский к XIX веку вышел из живого употребления, но сохранялся в богослужении, и Шампольон знал его почти как разговорный.

Решающий эпизод датируется сентябрём 1822 года. Разбирая копии надписей из Абу-Симбела, Шампольон увидел картуш, начинавшийся со знака солнечного диска. По-коптски солнце — «рэ». Дальше шёл знак, читавшийся как «мес», и два знака «с». Получалось имя, известное по греческим источникам: Рамсес. В другом картуше ибис бога Тота дал сочетание «Тутмос».

Смысл догадки шире имён: фонетическая запись оказалась не исключением, а частью системы. 27 сентября 1822 года Шампольон прочёл в Академии надписей и изящной словесности своё «Письмо к господину Дасье», где изложил принципы. Двумя годами позже, в «Очерке иероглифической системы», он описал устройство письма.

• Знак может обозначать предмет, который изображает.
• Знак может обозначать звук или сочетание звуков.
• Знак может вовсе не читаться вслух, а лишь уточнять значение соседних знаков — такие немые указатели называют детерминативами.

Именно эта смешанность и делала письмо нечитаемым для тех, кто искал единый ключ.

Спор о приоритете

Он начался при жизни обоих и не утих до сих пор. Юнг настаивал, что Шампольон воспользовался его результатами, не признав долга; сторонники Шампольона возражали, что Юнг сделал несколько верных наблюдений, но не понял системы и в главном ошибался.

Обе стороны отчасти правы. Без наблюдений Юнга старт был бы медленнее; без коптского языка и без готовности допустить, что египтяне писали звуки, дело не сдвинулось бы вовсе. Шампольон умер в 1832 году, сорока одного года от роду, не успев издать грамматику; она вышла посмертно.

Розеттский камень стал символом дешифровки, но символ этот немного смещает акценты. Прочтение иероглифов не было разгадкой шифра — оно было реконструкцией живого языка, и решил дело не двуязычный текст сам по себе, а знание позднего наследника этого языка. История с иероглифами хорошо возражает идее, будто древние тайны хранят молчание: молчат они ровно до тех пор, пока к ним не подойдут с правильным инструментом, а инструмент обычно оказывается скучным — вроде богослужебного языка коптской церкви.