Египтомания XIX века: как мода сформировала наши представления о Египте

Европейский интерес к Египту существовал и до XIX века, но питался он в основном античными авторами и герметическими сочинениями. Перелом произошёл в 1798 году, когда вместе с армией Наполеона в Египет отправилась комиссия из без малого двухсот учёных, инженеров и художников.

Военная кампания закончилась поражением. Научная дала «Описание Египта» — многотомное издание, выходившее с 1809 по 1829 год, с сотнями гравюр, планов и обмеров. Ещё раньше, в 1802 году, вышли путевые записки Вивана Денона, ставшие европейским бестселлером.

С этого момента Египет входит в европейскую культуру не как отдалённая древность, а как мода — со всеми последствиями, которые мода за собой влечёт.

Как это выглядело

Волна была широкой и заметной в самых разных областях.

• В мебели и интерьере стиля ампир появляются сфинксы, лотосы, крылатые диски и головы в немесе.
• В архитектуре складывается египетское возрождение: кладбищенские ворота, тюрьмы, масонские ложи, вокзалы, оранжереи с пилонообразными фасадами. Египетские мотивы почему-то особенно охотно применяли там, где требовалось выразить неподвижность и вечность.
• Обелиски переезжают в европейские столицы. Луксорский обелиск устанавливают на площади Согласия в Париже в 1836 году, парные обелиски, известные как иглы Клеопатры, отправляются в Лондон в 1878-м и в Нью-Йорк в 1881-м. К самой Клеопатре они отношения не имеют: оба поставлены Тутмосом III за полтора тысячелетия до неё.
• В 1871 году в Каире впервые ставят «Аиду» Верди, заказанную хедивом. Сюжетную канву для либретто предложил Огюст Мариетт, египтолог, отвечавший за древности.
• С 1869 года Томас Кук начинает регулярные нильские туры, и Египет становится массовым туристическим направлением.

Отдельную главу составляют публичные разматывания мумий. Врач и антиквар Томас Петтигрю в 1830–1840-х годах проводил их в Лондоне при полных залах, с продажей билетов. Из размолотых мумий делали живописный пигмент, получивший название мумийного коричневого; краску выпускали до XX века.

Что мода дала науке

Считать египтоманию чистым вредом было бы несправедливо.

«Описание Египта» зафиксировало памятники в состоянии, в котором многие из них уже не существуют: часть построек разобрали на строительный камень и на известь в течение того же столетия. Для целого ряда объектов наполеоновские гравюры остаются единственным источником.

Спрос на древности создал профессию и рынок, а рынок — конкуренцию за право копать. Консулы Генри Солт и Бернардино Дроветти собирали коллекции через агентов, среди которых был и Джованни Баттиста Бельцони. Работали эти люди как добытчики, но собранные ими материалы легли в основу собраний Турина, Лувра и Британского музея и стали базой первых научных исследований.

Тот же интерес привёл к учреждению в 1858 году египетской Службы древностей во главе с Огюстом Мариеттом и к созданию музея в Булаке. Именно с этого начинается государственный контроль над раскопками и вывозом, положивший конец наиболее хищническим практикам.

Какие искажения остались

Проблема не в том, что XIX век что-то придумал, а в том, что он отобрал.

Первое искажение — Египет как страна мёртвых. Каменные гробницы в пустыне сохранились, сырцовые города в пойме — нет. Коллекционеры вывозили саркофаги, амулеты и погребальный инвентарь, потому что именно это находилось и хорошо выглядело в витрине. В результате культура, оставившая огромное количество бытовых, хозяйственных и любовных текстов, вошла в общее сознание как культура, целиком занятая смертью.

Второе — Египет как хранилище тайного знания. Эта линия старше XIX века: она идёт от герметических сочинений, от толкований Гораполлона и от символических «переводов» Афанасия Кирхера. После дешифровки Шампольона надобность в символических толкованиях исчезла, но оккультные течения второй половины века их сохранили и развили.

Иероглифы перестали быть загадкой в 1822 году. Загадочными их продолжали считать те, кому это было нужно.

Третье — Египет как нечто неподвижное. Три тысячи лет истории со сменой языков, религиозных представлений, техник и государственного устройства слились в единый образ, где Древнее царство и римское время неразличимы.

Четвёртое — отделение Египта от Африки и от его собственных жителей. Расовые теории XIX века, включая измерения черепов Сэмюэлом Мортоном, использовали египетский материал в спорах о рабстве. Одновременно складывалось представление о современных египтянах как о случайных обитателях чужих развалин — представление, удобно оправдывавшее вывоз.

Египтомания интересна как случай, когда научная дисциплина и массовая мода родились одновременно и из одного источника. Обе питались одними и теми же гравюрами, обе выросли из одной экспедиции, и разошлись они не сразу. Наследство разделено соответственно: наука получила корпус документации и первые музейные собрания, а публика — набор устойчивых образов, которые до сих пор приходится разбирать по одному. Когда сегодня говорят, что Египет полон загадок, чаще всего имеют в виду не сам Египет, а тот его портрет, который написали в Париже и Лондоне двести лет назад.