Соломон Шерешевский: человек, который не умел забывать

В середине 1920-х в московскую лабораторию Александра Лурии пришёл молодой газетный репортёр. Прислал его редактор, обративший внимание на странность: сотрудник никогда ничего не записывал на утренних летучках, а потом безошибочно воспроизводил все адреса, фамилии и поручения. Сам он не понимал, что тут удивительного, и искренне полагал, что так устроены все.

Звали его Соломон Вениаминович Шерешевский. Он родился в 1886 году, а наблюдения Лурии продлились около тридцати лет — случай почти беспрецедентный по длительности.

Итогом стала «Маленькая книжка о большой памяти», вышедшая в 1968 году, — текст, который читается как повесть и до сих пор остаётся главным источником по этому случаю.

Опыты без потолка

Лурия начал стандартно: ряды из тридцати, пятидесяти, семидесяти элементов — цифры, бессмысленные слоги, слова, таблицы. Обычный человек удерживает около семи единиц. Шерешевский воспроизводил всё, что ему давали, и лаборатория так и не нащупала предела.

Он повторял ряды в обратном порядке, по диагонали, вразбивку, начиная с любого места. Через недели и месяцы. Через годы. Лурия описывает проверку спустя пятнадцать лет после первого предъявления: испытуемый закрывал глаза, говорил «да, да, это было у вас на той квартире, вы сидели за столом, вы были в сером костюме» — и читал таблицу.

Ошибки у него случались, но особого рода. Он мог пропустить элемент не потому, что забыл, а потому, что «не разглядел» — образ был поставлен в тёмное место или на фон того же цвета. Он не вспоминал, он смотрел.

Как это было устроено

Механизм складывался из двух частей.

Первая — необычайно сильная синестезия, охватывавшая все чувства. Звуки имели у него цвет, вес, вкус и температуру. Голос одного собеседника он описывал как жёлтый и рассыпчатый, другого — как пламя с прожилками. Цифры имели облик: единица — стройная фигура, шесть — человек с распухшей ногой. Слово, произнесённое не тем тоном, портило вкус во рту.

Вторая — техника, которую он выстроил сам. Он расставлял образы вдоль знакомого маршрута: улица Горького в Москве, дорога в родном Торжке. Вспоминая, шёл по этому маршруту и собирал расставленное. Приём тот же, что у чемпионов по запоминанию, — метод мест, известный с античности. Разница в том, что у Шерешевского он опирался на синестезию и оттого работал почти без усилий.

Цена

Неспособность забывать оказалась не преимуществом, а хроническим неудобством, и Лурия отвёл этому половину книги.

• Образы наслаивались друг на друга; сеансы на эстраде путались между собой, и он не мог отличить сегодняшний список от вчерашнего
• Каждое слово вызывало картинку, и связный текст рассыпался на подробности; чтение романа было изнурительным
• Переносный смысл, метафоры и поэзия давались с большим трудом: фразу «взвесить свои слова» приходилось разбирать буквально
• Абстрактное — бесконечность, ничто, вечность — не имело образа, а значит, почти не имело для него содержания
• Лица он запоминал плохо: лицо всё время меняется, и для него это были разные лица

Он пытался забывать намеренно. Записывал ненужное на бумагу и сжигал её, надеясь, что образ уйдёт вместе с листом. Не помогло. Позже обнаружил, что достаточно решить не видеть — и таблица гасла; объяснить это ни он, ни Лурия не смогли.

Профессиональная жизнь у него не складывалась. Он менял занятия, пробовал музыку, работал в разных редакциях и в итоге стал эстрадным мнемонистом, разъезжая с номером по клубам. Работу эту он не любил. Умер в 1958 году.

Память без забывания перестаёт быть памятью и становится складом. Забывание — не поломка, а функция: оно отсеивает частное и оставляет общее, из которого только и получается мысль.

Что об этом известно сегодня

К источнику принято относиться с уважением и с оговорками. Лурия написал не протокол, а клиническую повесть: сырых данных он опубликовал мало, часть измерений восстановить невозможно, и позднейшие исследователи, работавшие с архивами, отмечали, что литературная форма местами сгладила противоречия. Это не подрывает случай, но напоминает, что перед нами рассказ, а не таблица.

Современная наука знает и другой вариант необычной памяти — гипертимезию, устойчивую способность помнить события каждого прожитого дня. Первый подробно описанный случай опубликован в 2006 году группой Джеймса Макгоу. Люди с этой особенностью не показывают выдающихся результатов в лабораторных тестах на запоминание: их память автобиографическая и работает по другому принципу. Многие из них говорят о ней без восторга — прошлое не тускнеет, и старые обиды сохраняют исходную яркость.

Случай Шерешевского ценен ровно тем, чем неудобен. Он не подтверждает, что где-то дремлет безграничный резерв, который надо разбудить. Он показывает, что память устроена как компромисс, и что человек, у которого этот компромисс сдвинут в сторону сохранения, платит за выигрыш вещами, которые мы даже не считаем способностями, — умением обобщать, шутить и узнавать знакомое лицо.